( Ещё картинка 480x320, 59.99 КБ )


АЛЕКСАНДР ВЕРНИК
ОСКОЛКИ
О МИХАИЛЕ ГЕНДЕЛЕВЕ

Это не воспоминания и не анализ его текстов и, тем более, не попытка что-то обобщить в его жизни.
Но это, безусловно, попытка. Хоть немного, хоть как-то смахнуть, сбить наваждение смерти, исчезновения. Для меня писать канонические, последовательные воспоминания, анализировать и обобщать пока невозможно, рано, больно. Но разные картинки прошлого, отдаленного и близкого, отдельные фразы и, главное, его голос – ходят за мной по пятам, будят, тормошат.
Битое стекло, осколки общей жизни.
Вот, пожалуй, эти разрозненные фрагменты, да еще пара снимков из того, что мне хотелось сейчас показать. И, поскольку я рассказываю о нем все время с 30-го марта, ночи его смерти, кому ни попадя, кто бы ни зашел, это и есть попытка записать собственный голос.
Есть такой район в Иерусалиме – Неве Яков, «угодья Иакова», такой удивительный район, «там жили поэты, и каждый встречал…» – далее по тексту. Тогда, тридцать лет назад, было странное время, такое удивительное время, пасторальное совершенно. Казалось, кроме нас самих, здесь вообще никого не было, разве что «грузин» или «марокканец» одиноким статистом шел по улице над обрывом в пустыню – так, по крайней мере, мы знали тогда и даже были уверены. Тогда ягненок пасся рядом со львом, и никто никого не трогал, не обижал, не убивал, не ел. По крайней мере, сейчас, через тридцать лет после этого, в новом веке и в новом тысячелетии, когда кладбище в Гиват Шауле посещается мной чаще домов моих друзей, – мне видится, что тогда была полная пастораль. Конечно же, вздор, но чувство теперешнее именно такое.
…Шел человек, ладный такой, маленький, подтянутый и тащил кресло поперек себя шире, выше, больше. За ним семенила очень красивая и столь же, то есть очень молодая, женщина. Я был не один, я был со своим товарищем, товарищ нас познакомил – сказал это Михаил Генделев, а это Саша Верник. Я не выдержал и тотчас же выпалил, что из-за таких женщин люди стреляются. На что немедленно Генделев ответил: – Меня вызывали на дуэль в Ленинграде… И что же? – живо заинтересовался я, – Вы благородно выстрелили в воздух? Я отказался, – сказал он. – Как, говорю я? А честь? – Вы понимаете, – возразил он, нисколько не смутившись, – с одной стороны честь, это верно, Пушкин, то-се, Лермонтов, а с другой – если бы я стрелялся и меня убили, то я не написал бы того, что мне назначено. А мне суждено было, я и прежде знал свое предназначение.( Read more... )