Еле-живой уголок

Денис Новиков

2009-11-13T21:36:43Z

Все сложнее, а эхо все проще,
проще, будто бы сойка поет,
отвечает, выводит из рощи,
это эхо, а эхо не врет.

Что нам жизни и смерти чужие?
Не пора ли глаза утереть.
Что — Россия? Мы сами большие.
Нам самим предстоит умереть.

* * *
Будет дождь идти, стекать с карнизов
и воспоминанья навевать.
Я — как дождь, я весь — железу вызов,
а пройду — ты будешь вспоминать.
Будет дождь стучать о мостовую,
из каменьев слёзы выбивать.
Я — как дождь, я весь — не существую,
а тебе даю существовать.

* * *
Когда кричит ночная электричка,
я не могу волнения сдержать
и я кричу: умолкни, истеричка,
и умоляю дальше продолжать.
Никто из наших, русских и почти что,
не может не почувствовать укол,
когда кричит ночная электричка,
быть мужиком, не спрашивать по ком.

* * *
Будь со мной до конца,
будь со мною до самого, крайнего.
И уже мертвеца,
все равно, не бросай меня.

Положи меня спать
под сосной зелено€й стилизованной.
Прикажи закопать
в этой только тобой не целованной.

Я кричу — подожди,
я остался без роду, без имени.
Одного не клади,
одного никогда не клади меня.

Выставка детского рисунка в Эйн-Яэль

2009-09-29T22:34:00Z

8 октября в рамках фестиваля http://www.livinghistory.co.il состоится также выставка детского рисунка.
Здесь - небольшая серрия супрематических коллажей:
(картинки кликабельны)

"Доктор Айболит"
(Мика, 6 л)

"Подводный мир"
(Габи, 9 л)

Композиция
(Габи, 9л)

Композиция
(Габи, 9 л)

Арт-студия "10" http://haziryam.livejournal.com/28390.html

haziryam @ 2009-09-21T01:01:00

2009-09-20T22:15:52Z

Пытаюсь уложить спать младшего сына.
-Пойдём гулять в лес, - сопротивляется тот.
-В лесу сейчас ночь,-возражаю я,- там темно и страшно.
Мальчик напряжённо вглядывается в заоконную тьму.
Затем с пониманием произносит:
-Да, там стъяшно. Там сейчас волк и таракан!

"Джульетта и духи" или страшные тайны за новогодним столом.

2009-09-19T00:28:07Z

Памела и Марчелло были простые инженеры и не врубались в эзотерические учения. На Новый год они попали в гости к учительнице физики Джульетте, которая увлекалась гностикой,биополями, нумерологией, реинкарнацией, ребвёрсингом,трансвеститами, кулинарией и шитьём. В юности прошла через филиппинских мастеров.Сама была мастерицей на все руки,умела готовить суши и кроме Памелы и Марчелло пригласила ещё и компанию своих старых университетских друзей. Вначале разговор шёл обычный, ничем не примечательный - о детях, проблемах образования, страховых агентах.
Затем незаметно перекинулся к прошлым жизням. Джульетта принялась рассказывать о человеке, который раньше был японкой, потому что теперь наедине с собой закутывается
в жёлтое покрывало и танцует.Затем вспомнился охранник-полиглот, который признался в том,что ранним утром, когда ещё все спят тоже танцует, но партию умирающего лебедя. Нетрудно догадаться, кем он был в прошлой жизни.
Сама Джульетта ощущала себя в прошлом воплощении насмерть замученной инквизицией, но оптимизма не теряла и на инквизицию не держала зла. А дочь Джульетты была раньше, наоборот, главным инквизитором, и потому в этой жизни Джульетта послана в качестве её матери для проработки.Джульетта это знает, но от дочери не отказывается, несмотря на то, что та ещё не совсем поняла, что она Джульетте дочь, а не главный инквизитор. Гости удивлялись, но поскольку своих прошлых жизней вспомнить так и не сумели, решили рассказывать то чудесное, что с кем-либо случалось в этой... Валентин поведал рассказ лесника, который в прошлом был унесён огромной обезьяной в лес и женился, но не на обезьяне, а на дочери лесника(больше никого там не было).И молчал всю жизнь о том, как он туда попал. А перед смертью решил открыться и позвал священника и судью. Откуда об этом стало известно Валентину, остаётся только гадать.Открылась и Людмила - жена Валентина. Она, оказывается, тоже видела однажды ночью огромного шагающего человека ростом с дом. Но никому ничего не сказала, так как шли 70-е годы.К счастью, человек тот прошёл стороной, Людмилы не тронул, и та стала валентиновой женой, но огромного человека не забыла. Атмосфера сгущалась. Мягкий с виду молодой человек Сергей вдруг запел арию тореадора из оперы "Кармен". Немолодая дама укуталась в красный плед.
Джульетта рассказывала что-то о разновидностях летающих тарелок, когда в дверь позвонили.
На пороге стояла большая черная обезьяна с ребёнком на руках. "Вы неправильно припарковали тойоту,-сказала она,- и заняли моё место". По лестнице поднимался главный инквизитор. Гости стали торопиться домой.
"Джульетта и духи," - улыбнулся Марчелло возвращаясь домой в своём стареньком ситроене. "Завтра вставать чуть свет, - зевнула Памела, - и снова на съёмки тащиться..."
Они оглянулись. Маленький городок накрыла густая пелена. На горизонте над ней возвышался тёмный силуэт огромного человека который уносил с собой маленькую белую тойоту.

haziryam @ 2009-09-05T13:17:00

2009-09-05T10:19:11Z

У родственников жертв террора оказадось совсем непостмодернистское сознание:
http://tarbut.zahav.ru/cellcom/art/article.php?view=474

haziryam @ 2009-08-26T00:07:00

2009-08-25T21:24:37Z

А вот - извольте на десерт....

За ссылку спасибо чудесному pinfix ( рекомендую как свежего(!) юзера, совершенно лишённого денег, но зато с потрясающим чувством юмора!)
и замечательному zdra

ШОКОЛАДНЫЙ ИИСУС

Перевод песни “Chocolate Jesus” - Александр Булынко

Не ходил по воскресеньям в храм я,
На коленях Бога не молил,
Книгу не зубрил с названьем «Библия»,
Путь я свой по жизни проложил.

Но Иисус, я знаю, меня любит,
Потому ли, а быть может, нет,
На колени я вставал по воскресеньям
В магазине фирменных конфет.

Дайте мне шоколадного Иисуса,
Сделай, чтоб мне в жизни повезло,
Подари мне шоколадного Иисуса,
Дай же мне прочувствовать добро.

Не нужна другая мне конфета –
Из далеких, из заморских стран,
Ничего вкуснее в жизни нету,
Шоколадки той, что просит мальчуган.

Это ведь единственная штука –
Лучше чаши золотой,
А ценою – менее гроша.
Лишь взгляну на шоколадного Иисуса,
Сразу успокоится душа.

...............................

А когда погода грубиянит,
Выпью виски там, где темнота,
Вынув моего Спасителя
из целлофана –
Он растаял, он потек,
Но это – суета.
Свое мороженное
Я ему отдам…

Дайте мне шоколадного Иисуса,
Сделай, чтоб мне в жизни повезло,
Подари мне шоколадного Иисуса,
Дай же мне прочувствовать добро

арт студия

2009-08-11T13:01:57Z

ПРОСТРАНСТВО

Саша Фикс (8л.) "Ворота в Волшебный мир"

Веня Рыцарь (8л.) "Другая планета"

"Ворота в волшебную страну" Саши Фикс открывают ещё один мир, как у Льюиса. Они распахиваются в другое небо нарнийским (или райским?) реалиям.
Веня Рыцарь передает пространство мощно и монументально.Открытая сфера включает в себя и зрителя, почти физически передавая ощущение "полного погружения".

просьба о помощи

2009-08-08T12:32:47Z

http://bomelf.livejournal.com/61143.html

haziryam @ 2009-08-07T01:18:00

2009-08-06T22:28:40Z

haziryam @ 2009-08-06T00:09:00

2009-08-05T21:10:09Z

Дурак - Колобок.

2009-06-30T00:10:19Z

Урок литературоведения для самых маленьких.
Аналитический разбор "Колобка".

Действующие лица: Мика (6 лет)
Педагог (совсем большой)

Педагог: Мика, скажи, кто в "Колобке" самый умный?
Мика: Дед!
П: А почему?
М: Потому, что хотел, чтобы баба испекла ему Колобка.
П: А кто самый глупый?
М: Баба!
П: Почему?
Мика пожимает плечами. Почему он точно не знает, но ему так кажется.
П: Ну а если хорошо подумать, тогда кто самый глупый?

Мика: Тогда колобок.
П: А почему он был дурак?
Мика: Потому что не видел мира! (в смысле, жизни не знал)
П: А ещё почему?
Мика: А ещё потому, что он был еда, а какие у еды могут быть мозги?
Еда безмозглая!

п: Молодец, Мика! Ты очень умный.
Тебе понравился урок?

Мика: Да, а больше всего мне понравилось, как ты меня хвалишь!

Благотворительный аукцион

2009-06-28T19:36:31Z

Завтра (29 июня) состоится благотворительный аукцион в поддержку вдовы и сына Андрея Резницкого. На аукцион будут выставлены работы около 30-ти художников, знавших и любивших Андрюшу. Начальная цена работ не превышает $100. Все желающие приглашаются к 20-00 в помещение арт-центра на дерех Хеврон 13.

бедные овечки

2009-06-15T00:04:45Z

Овцы ушли в люди, куда им и положено.
И кто скажет, что их и вовсе не было? Не было ни одной, так как здесь они - его(быка) сон; или это бык снится овцам... В любом случае все они - только предлог, чтобы написать картинку.
А диптих оказался вполне материален, так как недавно его купили.

кликабельно
Сон быка. 70х100 (масло,холст)

тоже кликабельно
Красный бык. 70х100 (масло,холст)

ОСКОЛКИ

2009-06-10T09:56:35Z

А.Верник и М.Генделев

АЛЕКСАНДР ВЕРНИК
ОСКОЛКИ
О МИХАИЛЕ ГЕНДЕЛЕВЕ

Это не воспоминания и не анализ его текстов и, тем более, не попытка что-то обобщить в его жизни.
Но это, безусловно, попытка. Хоть немного, хоть как-то смахнуть, сбить наваждение смерти, исчезновения. Для меня писать канонические, последовательные воспоминания, анализировать и обобщать пока невозможно, рано, больно. Но разные картинки прошлого, отдаленного и близкого, отдельные фразы и, главное, его голос – ходят за мной по пятам, будят, тормошат.
Битое стекло, осколки общей жизни.
Вот, пожалуй, эти разрозненные фрагменты, да еще пара снимков из того, что мне хотелось сейчас показать. И, поскольку я рассказываю о нем все время с 30-го марта, ночи его смерти, кому ни попадя, кто бы ни зашел, это и есть попытка записать собственный голос.
Есть такой район в Иерусалиме – Неве Яков, «угодья Иакова», такой удивительный район, «там жили поэты, и каждый встречал…» – далее по тексту. Тогда, тридцать лет назад, было странное время, такое удивительное время, пасторальное совершенно. Казалось, кроме нас самих, здесь вообще никого не было, разве что «грузин» или «марокканец» одиноким статистом шел по улице над обрывом в пустыню – так, по крайней мере, мы знали тогда и даже были уверены. Тогда ягненок пасся рядом со львом, и никто никого не трогал, не обижал, не убивал, не ел. По крайней мере, сейчас, через тридцать лет после этого, в новом веке и в новом тысячелетии, когда кладбище в Гиват Шауле посещается мной чаще домов моих друзей, – мне видится, что тогда была полная пастораль. Конечно же, вздор, но чувство теперешнее именно такое.
…Шел человек, ладный такой, маленький, подтянутый и тащил кресло поперек себя шире, выше, больше. За ним семенила очень красивая и столь же, то есть очень молодая, женщина. Я был не один, я был со своим товарищем, товарищ нас познакомил – сказал это Михаил Генделев, а это Саша Верник. Я не выдержал и тотчас же выпалил, что из-за таких женщин люди стреляются. На что немедленно Генделев ответил: – Меня вызывали на дуэль в Ленинграде… И что же? – живо заинтересовался я, – Вы благородно выстрелили в воздух? Я отказался, – сказал он. – Как, говорю я? А честь? – Вы понимаете, – возразил он, нисколько не смутившись, – с одной стороны честь, это верно, Пушкин, то-се, Лермонтов, а с другой – если бы я стрелялся и меня убили, то я не написал бы того, что мне назначено. А мне суждено было, я и прежде знал свое предназначение. Вообразите: ровный тон, полная серьезность.
Вот так мы познакомились с Михаилом Самюэлевичем Генделевым, и мы дружили, и разговаривали, и виделись в течение тридцати лет – неровно, конечно, по-всякому….
За сутки перед тем, как он отчаялся на последнюю операцию (в течение пяти минут ему надо было решиться, нашелся донор для пересадки легкого) – он ко мне позвонил, было уже достаточно поздно, и прочитал, прокрякал самое новое стихотворение, только что закончил… Прежде читал звонко и очень молодо. Потом он стал крякать, потому что душили стероиды. Устроен же он был следующим образом: любой чужой, но, главное, свой собственный изъян, порок, комичность доводил до пароксизма, до упора и дальше, чтобы никто потом не мог потешаться, поскольку, все равно, никто не сделает это лучше, смешней и злей, чем делал сам. Таким образом, кислород иронизирующим был перекрыт. Он позвонил: – Верник, я тебе стихи прочитаю. Я говорю: да, конечно, Мишенька, разумеется. Мы последние полгода только так и разговаривали – Мишенька, Сашенька. Да еще он, раздражаясь или торопясь, крякал: «Верник» либо отрывисто: «Сашка»… Он прочитал стихи. Не помню ничего, ни единого слова. Кто ж знал, что надо сразу запомнить. Ну, я сказал, что мне нравится – всякая фигня, которая в таких случаях говорится, впрочем, и не солгал — понравилось, – мол ты мне покажешь потом текст, я почитаю, так мне трудно сразу на слух, и вообще, я сплю уже… Тогда он вдруг начал говорить об удивительно важных вещах, сбивших полностью сон, касающихся ремесла, касающихся дела, утверждал, что никто сейчас о поэзии вовсе не думает, И как-то так беспомощно – чего с ним не было никогда, – он сказал: я стараюсь теперь успеть написать только то, что кроме меня никто не может. Времени-то остается всего ничего. И потом как-то уже совсем неуверенно, по-детски спотыкаясь, спросил: а как ты думаешь, такое есть, что кроме меня никто не может? Я сказал: конечно, Мишенька, непременно такое есть. Много такого есть. Другого нет. Вот так мы с ним поговорили, потом что-то о стихах вообще, о том, что занятие поэзией это занятие высокое…
Вообще-то, когда пишешь о ком-то, хорошо бы полностью себя исключить, чтобы тебя там не стояло, а был только тот человек, о котором ты думаешь и говоришь. Но так не получается.
Он говорил о том, что высокие стихи подменяются трамвайной скороговоркой. Здесь же очень важно сказать о его отношении к коллегам (любимое им слово), а особенно к начинающим. Он был учитель и собеседник совершенно потрясающий. У него был «гумилевский» синдром, он, может быть, даже осознанно, очень сильно хотел учить, и если он видел в человеке хоть что-то, что, как ему казалось, было не графоманством, готов был сидеть с ним часами. Иногда орал. Потому что был быстр, скор и нетерпелив к медлительности. Но совершенно при этом ястребиный глаз. Он сразу видел огрех. Я помню, прочитал ему одно стихотворение, там было: «она со сна». Он: как же так можно, какая сосна? Сосна это елка. Елка, олива... Олива – слово, им любимое. И дерево, и слово в стихах. Здесь важно еще вот что: он без всякого кокетства, чванства и жеманства принимал сам любые слова – ну, естественно, от тех людей, чья точка зрения ему была небезразлична, – о том, что написано им. Я знаю много случаев, когда предложишь ему слово, строку, он звонит утром: я подумал и ее взял, вот она. И читает стихотворение уже с ней, и потом всегда благодарно об этом помнит. А второе – это то, что он легко сам раздаривал другим. И – повторюсь еще раз – он был замечательным собеседником, невероятно доброжелательным и терпимым. Не знаю теперь, так было на самом деле, действительно, или же я сейчас, после его смерти, так думаю.
Он относился к молодым поэтам так, как ему казалось, поступал Пушкин, который, если вы помните, ни о ком молодом, ни о ком начинающем не написал дурного слова. Ни в качестве старшего коллеги, ни в качестве редактора журнала. И Миша в этом смысле был просто безупречен. Это притом, что он был торопыга и часто капризный, и грубый вдруг, и какой угодно еще.
Он не сочинял стихи семь или даже восемь лет. И после этого он начал это делать с какой-то поразительной скоростью, каждый раз звоня и спрашивая: а ты не думаешь, что я повторяюсь? Больше всего не хотел, боялся повторов. Он и не повторялся. Не хотел паразитировать на отработанном. И буквально за несколько лет написал, кажется, шесть или семь книжек. Они все уже изданы. Он ведь делал то, чего не делал никто. Я не говорю о бабочке «поэтиного сердца», с которой он носился и не только в стихах, бабочка у него даже на лацкане сидела, на шее повязана была, И было в этом одновременно и продуманное, и детское. Например, он видел книгу еще не написанных стихотворений сразу всю. Знал безошибочно, где ее начало и где конец. Пропись стихотворения интересовала его, особенно в последние годы, меньше, чем общая архитектура и замысел. Он об этом и толковал – совсем недавно, совсем незадолго перед тем, как все случилось, или, наоборот, как все случаться перестало. Говорил в ту последнюю ночь, когда позвонил, о том, что уже сейчас написал половину книжки, но это неважно, поскольку он не обращает внимания на детали, на пропись слов, а ему очень важна структура, общее строение раздела, всей книжки. И лишь потом можно работать подробно с текстом, синтаксисом, словами. Огромное количество черновиков. В дом войдешь — всё устлано листами.
Вообще, он же был еще и боксер когда-то, классно скроен, строен, хорош. Такой изящный, верткий, он иногда совершал в воздухе боксерские жесты, удары наносил.
И сразу же перескакиваю – Миша однажды вернулся из Москвы, сравнительно недавно, он все время сюда наезжал, там он жил совсем по-другому. Но он не уехал бы отсюда, сумей здесь зарабатывать тем, что умел. А умел многое. И, оправдываясь перед всем белым светом, говорил, что он уезжает только потому, что – вот ты, дескать – это мне – служишь, и у тебя всякие там пенсии и прочие защиты, а у меня ничего, что заработаю, то мое. И ни гроша не отложено. Жил Миша свободно, широко и изящно, красиво. Никогда не считал своего, никогда не остерегался переплатить. Резко меняя направление, русло, в сущности, всю свою жизнь. Так в один день перестал служить врачом, отказался от зарплаты и «защищенности». Результатом – через несколько месяцев ( кажется так) черная книга «Стихотворения Михаила Генделева».
Все, что он делал, он научался делать лучшим образом. Я совершенно не представлял себе, что он станет политологом, а он им стал. И пиарщиком стал, и кем только нет. Было время, когда он здесь долго работал журналистом. Он писал, с одной стороны, политологические статьи, а с другой – кулинарные рецепты. Он говорил, печалился о том, что его знают только по кулинарным рецептам, и никто не знает ни по чему больше. Не знает, что он «СОЧИНИТЕЛЬ СТИХОВ И ПОЭТ»… И вот тут-то как раз мостик к тому, что я начал говорить: он как-то приехал из Москвы, я его расспрашивал… Спросил: как к тебе в Москве относятся? У тебя есть круг, друзья есть? Я ни разу не был в Москве, пока он там жил, и ни разу не был в его московском доме. Теперь думаю, что ревновал его к Москве. Он сказал, что у него есть близкие друзья, и он ими гордится, и он им радуется. Я спросил: а к стихам относятся как? А твои коллеги? Потому что среди близких друзей, судя по именам, далеко не все были сочинителями.
И снова необходимо сказать, чтоб не забылось, Миша никогда не был снобом в дружбах и привязанностях. Дружил по интересу, по сердцу, а то и по капризу... От поэтов и олигархов до строителей, торговцев и уборщиц. Кто угодно приглашался в дом и был одинаково накормлен и обласкан.
Он с такой тоской ответил мне: ко мне относятся, может быть, и с уважением, почтением даже, я стал уже как бы и классик, по-ихнему, но вся беда, Сашка, что меня никто не читает. Стихов моих никто не знает. Стихи мои, в сущности, никому не нужны. Шутки повторяют, эпитафии. Не стихи. А имя, что ж, оно есть. И это была настоящая боль – боль, конечно, дурное слово, не его, он бы так никогда не сказал, это было бы слишком высоко, надо было занизить тотчас, сказать что-то ироническое. Но это была именно боль. Даже скорей недоумение: отчего же так?
Мы редко виделись, когда он приезжал, потому что вокруг него всегда были вечные именины, встречи и отвальные, прорва людей роилась, пила, ела… Остаться потолковать вдвоем было почти невозможно. Редко звонил и кричал – не любил телефона – приезжай сегодня, кормить буду тебя вкусно. И быстро скороговоркой, чего он наметил приготовить.
И всегда кипела жизнь вокруг него. И быть с ним было приключением, праздником и в радость. И это состояние праздника, и само прекрасное слово «праздник» было близкими Мише в жизни и в стихах.
И после кладбища, когда мы приехали к нему в мансарду под крышей, там тоже было сто человек, и все пили и ели. Никого не могло удивить, что его не было, потому что в последние годы, когда он болел и задыхался, он часто сидел у себя в кабинетике, окруженный подругами, книгами, бывшими женами, они ему что-то там печатали (с компьютером не сложились отношения…). А он сидел и дышал кислородом из машины. И никогда в этом не было даже оттенка жалкости. И если кто-то хотел с ним поговорить, заходил к нему туда. Поэтому в общей комнате его не было, как и в этот раз.

Еще о стихах. Я думаю, что своим учителем – живым – он считал Анри Волохонского.
И тут же такая картинка: в Тель-Авиве был не то поэтический турнир, не то какое-то действо, я туда поехал. Это было через месяц после того, как я «взошел в страну», приехал сюда, то есть тридцать один год тому назад, и там – уже не помню, где «там», – были три мушкетера и Д’Артаньян: Анри Волохонский, Михаил Генделев, Владимир Глозман и Лев Меламид. И все четверо были бесконечно молоды, прекрасны, стройны, смешливы, они все были замечательны, и у них были шпаги и были береты с перьями, и они читали стихи. Словом – нет слов.
Так вот, учителем своим он полагал Волохонского. Он даже писал: «моим собеседником был Анри, он летал в поднебесье...». Я приходил в гости к Мише, Анри приезжал с Тивериадского озера, лежал у него на кровати и читал «Три мушкетера», всегда одну и ту же книжку, говоря, что это самая лучшая книга на свете, потому, что ты не можешь дождаться следующей страницы, тебе хочется читать все дальше и дальше. Я это помню хорошо, и для меня это, безусловно, важный литературный критерий: если тебе хочется быстро переворачивать, читая и возвращаясь, идя до конца, и тебе ни секунды не бывает скучно, и только оттого грустно, что книга скоро закончится, и ты вовсе не думаешь о том, что чтение это труд… И есть, конечно, совершенно другая, известная точка зрения, – Саши Гольдштейна, который полагал, что чтение это труд и что читателя нужно заставлять трудится, что плотность текста должна быть крайне высокой.
И как не сказать здесь о том, что проклятые легкие убили в два года двух удивительных таких людей и таких замечательных писателей: они убили Сашу Гольдштейна, и они убили Мишу Генделева.
Знаете, Миша был замечательный товарищ, просто классный. С ним у меня всегда было ощущение тыла, защищенности. Когда у меня родилась вторая дочь (то есть двадцать пять лет назад), жена заболела, она лежала три недели в больнице, и Генделев приезжал ко мне, готовил еду (что он делал мастерски, впрочем, это классика, все это знают) и помогал мне пеленать и купать дочь. Наверное, есть еще его друзья, у которых такой же опыт отношений с ним.
Однажды он уехал заграницу, по сути дела, это была первая поездка в Европу, я уже не помню, где он был, но помню совершенно точно, что в Монте-Карло он играл ночью в казино, новичкам везет, а он вообще был такой везунчик, который умел выигрывать, ни черта не зная при этом. Он выиграл и тут же ночью купил себе потрясающий светло-бело-кофейный костюм и лаковые белые туфли. Утром прилетел в Израиль и приехал из аэропорта к нам. Он приехал к нам, говоря, что дома пусто, никого нет, а ему хотелось, чтобы на него посмотрели. Тогда же он написал такие вот пронзительные стихи:

«Никого нет/ у меня в дому/ только заметим вслед/ их нет/ но не потому/ что нет их/ их вовсе нет…»

И я тут же вспомнил, что у Бредбери есть рассказ, который называется «Великолепный костюм цвета сливочного мороженого». Он был в этом костюме, он был похож на молодого Бальмонта, он был кудряв и прекрасен. Мы сидели и завтракали, завтрак затянулся до вечера, днем стали приходить какие-то люди, вечером тоже, а Миша рассказывал о своей поездке и победах в казино и не только в нем.
Вероятно, с этого следовало бы начать. Для того, чтобы написать о человеке, которого любишь, а я Мишу люблю, и мне его недостает, и не потому и не столько потому, что он был высокий поэт (ведь остаются книжки), – нужно все время видеть его, этого человека, и не видеть, не помнить себя. А это невероятно трудно.

И вот сижу я месяца четыре назад на джазовом фестивале в «Культурном центре» на улице Гилель в Иерусалиме. А тут он въезжает на своей электрической телеге, азартно въезжает, такой вот Хаджи-Мурат. Подкатывает ко мне, я достаю фляжку, и мы начинаем, оба со знанием дела, обсуждать, на каком кладбище лучше лежать – на Масличной горе или в Гиват Шауле. Рассказываю ему о красотах кладбища на Масличной горе, откуда весь город на ладони, и Старый и Новый, и Храмовая гора вот она, рядом – у меня там товарищ лежит давно уже – а он не соглашается, говорит, что тяжко тем, кто придет, подниматься в гору тяжело. Так странно, раньше бы так не сказал. И вот на тебе, как в воду смотрел. Так мало времени ухнуло — а он уже здесь, в Гиват Шауле. И я, пространственный идиот, легко нахожу дорогу...

У Генделева было неприятное, трудное мне свойство. Проводишь с ним вместе день и вечер, такие Герцен и Огарев, Воробьевы горы, под тобой Москва и весь мир. Потом он вдруг останавливается и говорит: ну все, Сашка, я пошел. Поворачивается – и как будто этого дня не было, уходит. Не прощался, нет. Разворачивался и уходил. Мне же надо было еще стоять, говорить что-то, продолжать, а вернувшись домой, снова звонить, чтобы ничего не заканчивалось еще долго.… И вот его смерть, к которой я не был готов…Никто не был готов, потому что все думали, что его невероятная витальность, внутренняя энергия вернут Мишу жить. Такой ведь непобедимый ванька-встанька, и все ждали, что вот ему сделают операцию и он, конечно, вернется...
За вечер до смерти я говорил по телефону с его женой Наташей, и она сказала: ты не волнуйся так, потому что Мише лучше. А потом утром я включил компьютер, а там, на экране уже написано, что его нет. Он ушел так же вдруг, как расставался с тобой, когда гуляли вместе. И хотя я понимаю, как мелодраматично, на грани вкуса, а то и за гранью, это сравнение звучит, но было именно так, а не по-другому. Однако стоит отстраниться, заглянуть вспять, вспомнить, и тут же понимаешь, что никакого стремительного «ВДРУГ» не было. Те, кто читали его стихи, знают, что в последние годы он много писал о смерти. То есть смерть была персонажем, живым собеседником его была смерть. Смерть и Бог, Господь (Тот самый, что «не знает по-русски и русских не помнит имен»), с которым он разговаривал в стихах, как и положено еврею, на равных, упрекал, корил Его, острил... Многие могут решить, вероятно, что это своего рода святотатство. Он же считал, что еврей, а тем более еврей-поэт, имеет право беседовать с Всевышним. Он просто не может позволить себе иначе. Вот это, я думаю, чрезвычайно важно для понимания и сочувствия к нему, поэту и человеку, и, конечно, к его стихам. Сочувствие означает, всего лишь, попытку, интенцию чувствовать сообща, а если невозможно, то хотя бы параллельно, рядом, вслед...
Он говорил, что так смешно чувствует, что постарел. Есть, к примеру, женщина, за которой ухаживаешь очень долго, и вдруг она приглашает тебя в гости в другой конец города. И ты долго размышляешь, ехать или нет, и решаешь: нет, не поеду. Почитаю книжку. Или начну писать сам.
Пожалуй, что и все.
Думаю, надеюсь и жду, что его прочтут и потом еще читать станут долго, так долго, как вообще будут еще читать стихи, любить и думать.
Признаюсь: после чтения его стихов, а в особенности, если он сам читает вслух, другие стихи других поэтов, хоть и самых-самых великих, читать трудно.
Стихи Михаила Генделева, даже самые горькие, сверкают празднично.

О бизнесе

2009-06-01T10:32:10Z

Вчера, гуляя по старому городу, пыталась найти какой-нибудь подарочег. Владелец арабской лавки - и сам же араб, по-видимому, (странное совпадение) меня окликнул, и, узнав, что один из многочисленных языков, которыми я в совершенстве владею - русский, обрадовался (как видно, это такая большая нынче здесь экзотика) и попросил написать для него заветное магическое слово, которое должно было потрясти мироздание и заставить течь в его лавку колоссальные прибыли. Волшебное слово было "СКИДКА". Решив вознаградить меня по-царски за подъём его бизнеса, рантье спросил, какого цвета камень я ношу. Я скромно ответила, что на шее предпочитаю синий.
Тогда он лихо принялся мастерить мне две синих серьги, пребывая в полной уверенности, что такое никогда не может быть лишним (даже если человек, т. е. я - серёг отродясь не носил и не собирается). Подумав, а вдруг именно они наконец начнут притягивать ко мне колоссальные прибыли, я решила не отказываться от своего счастья. На второй серьге он предложил мне купить у него рюмку за 200 долларов. Я ответила, что с огромным удовольствием, потому что рюмка - это как раз то, что мне необходимо после серёг, но такой суммы у меня пока нет. Тогда находчивый предприниматель предложил обменять её на мой пелефон. Я, в свою очередь, предложила поменять на рюмку синие серьги.
Он почему-то не захотел. Тогда я сказала, что за рюмку из чистого серебра я могу написать ещё одно слово. Или даже несколько. Но золотых.

"Малые голландцы" в Ашдоде.

2009-05-19T09:28:17Z

Выставка открылась в Бэйт Яд Лебаним в Ашдоде.

При входе нам сообщили, что "на голландскую выставку - это сюда",а поскольку её собрал коллекционер оттуда - Кристиан де Бокс, то, стало быть, в народе пошла молва,что голланцы там все. Подивившись расцвету культурной жизни славного города Ашдода, мрачной группой "малых голландцев" мы поднялись на второй этаж и застали там кроме пары вполне аутентичных голландцев - Криса и жены его - Инеке ещё и несколько десятков простодушных израильтян, заворожённо разглядывающих "нетленку". Поскольку к началу церемонии открытия, как водится, опоздали, то не услышали всех тёплых слов, сказанных куратором всея Израиля Йоной Фишером и местным мэром.
Выставка продлится ещё месяц.
Другая её часть в ближайшее время отправится в Бонн, затем в Испанию и Голландию.
участники:
Е.Абезгауз, Б.Лучанский, А.Адонин, Н.Гончарова-Кантор, Л.Браховская, В.Штивильберг,Р.Розенберг,

фотоотчёт:
справа: владельцы коллекции Инеке и Кристиан де Бокс.

Собственно, церемония открытия. Кристиан де Бокс и куратор выставки Йона Фишер.

мэр города г-н Ехиэль Ласри

немного картинок:

Н. Гончарова-Кантор haziryam "Козы"

А.Адонин "Мастерская"

А.Адонин "Иерусалим"

Л.Браховски licka_nicka "Золотой поток"

Н.Гончарова-Кантор haziryam "Велосипедистка"

Классический тандем (слева-направо):
художник(haziryam ), искусствовед ( Марина Генкина) и коллекционер (Крис де Бокс)

haziryam @ 2009-04-25T21:20:00

2009-04-25T18:25:28Z

***

Не оставляй меня, Лазарь четверодневный
не оставляй меня в этом краю весеннем,
где ящерица ласкова и сурок
однодневен, а земля оживает в срок.

Перелистнув страницу, голос понизив слегка,
в сумраке пятикнижий нет, не видать сурка.
Где ты сейчас, мой Лазарь? Светел сад фонарей,
синих, тяжёлых ягод. Голос ветров, ветвей.

Это молчание, зта лазоревая печаль,
ты положи её на сердце как печать.
Не обязательно звать, разве что невзначай.
Не обязательно знать, не выходи встречать.

haziryam @ 2009-04-17T09:50:00

2009-04-17T06:57:23Z

"Подобно "некогда" и "сейчас", существует "здесь" и "там". Мир в таком переходе называется временем, а в этой разорванности - пространством.
Ведь мы, по существу, никогда не имеем настоящего, и для нас пространственность значит разъединённость. Время и пространство Бога свободны от пределов, в которых для нас только и мыслимы пространство и время."
Карл Барт.

Об отзывчивости.

2009-04-09T19:37:12Z

Не смогла не отозваться на статью В.Зелинского об Аверинцеве, где в т.ч. и о свойствах "славянской, достоевской или скорее даже пушкинской всемирной отзывчивости, заставляющей останавливаться и отзываться на всякий оклик.(Для сравнения: западный метод и ум тащит вас из пункта А в пункт Б как буксир, не делая никаких дальних, для дела бесполезных экскурсов, не взмывая ввысь, не ныряя вглубь, и пункт назначения вам всегда, как правило. известен заранее). В Аверинцевском же плавании важна сама душевность отклика, порой ничем на оправданная задежка в пути, какая-нибудь деталь, вдруг выплывшая из памяти, которая подаётся как приношение к невидимому алтарю, и он-то, собственно и есть скрытый пункт назначения... Интеллектуальный космос Аверинцева возникает из соединения многих культурных тел, фрагментов, лиц, встретившихся как бы случайно, без зараее обдуманного плана, но становящихся только благодаря интуиции, родившейся раньше текстов, неким культовым зданием, государством добрых знаний, державой открытий..."

И если способность отзываться и не является сугубо славянской,
то,первый метод, безусловно, есть более творческий, нежели второй.
И, однако ж, каким мощным должен быть "интуитивный буксир", чтобы оставаться собой, не потеряться в ассоциативном космосе,когда "Глубокая радость повторенья охватывает его, головокружительная радость"(Мандельштам)

haziryam @ 2009-03-24T00:19:00

2009-03-23T22:22:10Z

Недавно Мика сказал:"Я понял, зачем нужен нос!
Чтобы держались очки."

haziryam @ 2009-03-23T23:28:00

2008-11-28T22:48:33Z

Урок Тай-чи.
Люди и тени на траве неспешно совершали плавные движения в ритмичном порядке. Самая маленькая коренастая фигурка сзн-сэя в чёрном была почти не видна. И только приблизившись, становилось ясно, что именно она и является той скрытой пружиной, которая приводит в движение всю нестройную цепь человеческих тел.
-Что же вы пришли так поздно? - огорчился учитель, увидев нас, -разминка-то уже закончена!
Теперь я не смогу вам уделить много внимания... Давайте, вами займётся Паша, который уже дошёл до той же стадии, что и вы!
-Я голоден! - сказал Паша,-и хочу домой! Я мечтаю о тепле и вкусной пище!
Поняв, однако, что так просто не отпустят, вздохнул и принялся зарабатывать свой ужин.
Тем временем апологеты Тай-чи продолжили занятие разбившись теперь на маленькие группки. Среди всех выделялся Георгий в белой одежде
стиля "Янь". Он то замирал с плавно поднятой ногой, то совершал скользящий шаг в сторону. Взмахивал руками, как фламинго крыльями, будто собираясь взлететь, а потом вдруг делал резкий выпад к воображаемому противнику.Его одеяние ослепительно сияло, струясь и мерцая в сумерках, как-бы заполненное изнутри струящейся энергией. Всё это напоминало движения большой белой птицы.
Мы принялись неловко пожимать плечами и приседать, пытаясь повторять за Георгием его прекрасный таинственный танец. Он обрушивался и падал, парил,застывал и переходил в наступление; казалось, что его тело уже перешло из твёрдого в газообразное состояние. Наверное, он знал какую-то главную тайну, исполняя вечный танец жизни, переходящий в полёт, обморок белой луны, в тонкие капризы самурая, лёгкий вздох молодого оленя и протяжную песнь джина.

Смеркалось. В неверном свете фонарей Ган-Сакер преобретал всё более ирреальные очертания. Мимо нас пробежал некто в мужском нижнем белье времён Людовика 16, за ним группа женщин, детей и собак. Бритые наголо отец и сын сжимали друг друга в борцовских объятиях всё крепче. За камнем застенчиво молился раввин. Из белоснежных рукавов Георгия поочерёдно появлялись то крылья, то кулаки.

Учитель велел нам разбиться на пары и толкать друг друга. Мне досталась девушка. Она посмотрела на меня глазами, полными любви и сказала:"Представь, что ты хочешь меня обнять!" Я развела руки в стороны, пытаясь это прочувствовать. "Разве я представляю для вас какую-нибудь угрозу?"-с улыбкой Будды спросила Галя (так звали девушку). Я сникла и у меня опустились руки. "Вот так бы и давно!"- обрадовалась моя партнёрша. "А теперь смотрите мне прямо в глаза и давайте взаимодействовать, а больше ничего не надо!"
Но тут, на счастье, подоспел учитель Самсон и сказал, что мы всё делаем неправильно и нам надо срочно отрабатывать "пэн", и что без этого у нас вообще ничего не выйдет."Знаете ли вы. что такое "пэн"? "Пэн" - это когда бросаешь монету.Вот так.Всё есть "пэн". Во всём есть "пэн". "Пэн" есть везде и постоянно повторяется."
Смотрите, а они делают тоже, что и мы!"-обрадовался Саша, указавая на Георгия и его партнёра."-Да, но на другом витке! Пэн - вот что может нас объединить!"- продолжал Самсон. "Но в том случае, если постоянно есть монета",- думала я,-но если всё делать правильно, то, наверное, она должна появиться?"
Я снова окинула взглядом
то место где привычно мерцал Георгий, но оно опустело. Георгий исчез.

Тьма опускалась на Ган-Сакер.Отец и сын уже совсем погрузились в тень. Мимо нас мелкой трусцой след в след пробежали 6 одинаковых китайцев. Георгий не появлялся. Я подошла к тому месту над которым он ещё не так давно парил,
и вдруг в траве блестнуло что-то.Я наклонилась и подняла маленькую бронзовую монетку. Не иначе как "пэн". Потом запрокинула голову в вечернее небо. В темноте над поляной промелькнула большая белая птица.
Тренировка была окончена.

Ночью мне приснился странный сон. Бронзовая поверхность луны светилась, подобно монете, найденной накануне. На ней апологеты тай-чи с Георгием в сияющих белых одеждах исполняли свой вечный и плавный танец. Танец птицы и воина, мудреца и ребёнка.

haziryam @ 2008-11-19T13:51:00

2008-11-19T10:29:44Z

Чакона в вашингтонском метро http://ru.youtube.com/watch?v=hnOPu0_YWhw А
это сама статья по-русски: http://www.lenta.ru/articles/2007/04/09/violin/

История одного художника.(альтернативная реальность - 2)

2008-11-15T21:28:08Z

История одного художника.(альтернативная реальность - 2)
Вася Некандинский ничего не знал. Он рисовал, как и все студенты, что видел. Медсестру, к примеру, Минотавра, Серого волка. Также как и все студенты, не видел, что рисовал. Так продолжалось бы, вероятно, всегда, но однажды Вася поехал на художественную практику, где как обычно, старательно срисовывал с натуры домик и речку с деревом. Как вдруг из чащи прямо на него вышли сразу две Красные Шапочки. Увидев такое, Вася немедленно потерял сознание. А когда очнулся, то почувствовал, что "та" жизнь окончена и он уже не такой как прежде.
Итак, Вася сделался свободен. И потому он совершенно точно знал, что больше не должен рисовать с натуры. Теперь оставалось узнать, что он должен, когда ничего не должен.

Поэтому Вася заново побывал пионером, неуловимым мстителем, неонацистом, Медсестрой, Минотавром, Красной Шапочкой, Серым волком, Иоанном Грозным.
Вася то маршировал с барабаном и красным галстуком, то обходил округу со шприцом, то разъезжал в сером фольсвагене со свастикой.
Таким образом Вася смог отследить феномен тоталитаризма.
Затем он стал собирать художников, сортируя их по рассовым и половым признакам для изучения особенностей их поведения и жизнедеятельности в различных температурных и психоделических условиях.
Постепенно Вася создал Инновационный Центр Искусств, где проводились исследования групп подопытных художников, и сделался его директором.
А всё это для того, чтобы отследить феномен творчества.
Правда, это происходит, как говорил Дмитрий Александрович,"когда властно-амбициозные мотивы начинают превалировать над творческо-экзистенциальными и культуро-критицическими. Что, конечно, тоже-понятное художественное высказывание."

Гавриэль

2008-10-23T10:18:29Z

он же Габик. Сегодня 9 лет.

История одного художника (альтернативная реальность-1)

2008-10-15T20:55:13Z

Из дневника Васи Кандинского:
"Я с детства любил рисовать красками по бумаге и холсту.
Но однажды мне сказали умные люди: Ну что ты всё рисуешь красками, Вася! Ты совсем какой-то тормоз. Разве ты хочешь быть допотопным эндемиком? Разве ты хочешь быть в позавчерашнем веке и в позапрошлом времени остаться? Померла живопись, Вася.
- А что же мне делать? Ведь я-то ещё жив... Удивился Вася.
- Раз ты жив, докажи, что живёшь не просто так. Ощути волну. Стань Живой легендой.Ты, главное, должен научиться художественным жестам."

Тогда Вася собрал свои краски и кисточки и отнёс их своему другу пожилому художнику Копейкину, который был такой старый , что было понятно - он уже всё равно не обновится.
И Вася, наконец, перешёл на другой виток. Он стал учиться думать, видеть и выражать себя по-иному."От живого созерцания к абстрактному мышлению, а от него к практике" - таков был теперь его новый творческий принцип. Вася старался, и у него стало получаться совсем неплохо. Васино "Будь первым, кто увидит то, что ты первый это увидел" стало классикой жанра и разошлось на цитаты. Васю узнавали. И всё у него шло хорошо.
Но... со временем Вася загрустил. Он запутался и перестал различать разницу между естественными отправлениями и культурными.Не мылся,перестал выходить из дому. Подолгу сидел и смотрел в одну точку.Поначалу друзья подумали, что это акция. Но потом поняли, что это некультурное явление и забили тревогу. Они скинулись, купили палитру и подсунули её Васе под дверь.Вначале он опасался приблизиться к ней: не будет ли неприличным данный тип культурного поведения?
Но тут он вспомнил слова покойного Дмитрия Александровича:"Мы нисколько не пытаемся отрицать его как возможный.Он сам себе награда и судья. Но просто надо откровенно и со всей степенью культурной вменяемости осознать различие культурных ниш и способы обживания их".
- Теперь я снова счастлив!-обрадовался Вася. Я могу рисовать! Ведь столько ещё нерешённых задач существует на плоскости холста!